“– Ибо народ темен, глуп, и им легко манипулировать, – закончил, высморкавшись, Скеллен. – Достаточно крикнуть: «Уррра!», произнести пламенную речь со ступеней сената, открыть тюрьмы и скостить налоги.
– Вы абсолютны правы, – произнес затягивающий слоги. – Теперь я понимаю, почему вы так ратуете за демократию.”
Source: Pani Jeziora
“Every democracy, whether ochlocracy, aristocracy, oligarchy, monarchy, anarchy, proletarian, popular, or liberal, is by its very nature always a scotocracy, that is, the rule of obscurants, derived from Greek words σκότος for darkness, and κράτος for power, dominion, strength. But the "power" of obscurants is based on ignorance and madness, and, like night, from which only shadows remain when the sun rises, is powerless against the light of knowledge and reason.”
Source: Metaanalysis of psychoanalysis
“AM will be all the madder for that. It makes me a little happier. And yet … AM has won, simply … he has taken his revenge … I have no mouth. And I must scream.
(Page 13).”
Source: I Have No Mouth & I Must Scream
“Демократия – это собрание психически нездоровых людей в попытке компенсировать дефекты их психической организации, хотя сложение недостатков вовсе не приводит к положительному результату.”
Source: Конституционный строй в России.
“Комунистите съумяха да създадат такава система, че ако тя прояви великодушие - и мор, и глад, и обезлюдяване, и разорение мигом биха обхванали цялата страна.”
Source: The Gulag Archipelago 1918–1956
“Ты проклинаешь его? Ненавидишь? Все еще?— Уже—нет, —говорит она вслух. Она бы не вернулась сюда, если бы ярость еще терзала ее, если бы рана еще кровоточила, а разочарование разрушало бы и отравляло, как в молодости, когда учение и работа были единственным, неотвязно маниакальным средством от воспоминаний. Тогда она и в самом деле его ненавидела. Каждым атомом своего существа, каждой своей мыслью и чувством. Она желала ему всех бед, болезней и несчастий. Бог пошел навстречу твоим пожеланиям, Урания. Нет, скорее—дьявол. Разве мало того, что инсульт превратил его в живой труп? Разве не сладка эта месть—десять лет он в инвалидном кресле, не может ни ходить, ни говорить, полностью зависит от сиделки, которая его кормит с ложечки, укладывает спать, одевает и раздевает, подстригает ему ногти, бреет, помогает помочиться и испражниться? Чувствуешь ты себя отмщенной? «Нет».”
Source: The Feast of the Goat
“что, пока внутренний враг слаб и разобщен, внешний враг не страшен, что бы он ни делал. И пусть визжат Соединенные Штаты, пусть топает ногами Организация американских государств, пусть лают Венесуэла с Коста-Рикой—нам на это плевать. Наоборот, это объединяет доминиканцев в один кулак вокруг Хозяина”
Source: The Feast of the Goat
“вдруг выскакивали такие словечки, которые можно было услышать только на сахарном заводе, скотном дворе, у грузчиков в порту на Осаме, на стадионе или в борделе, в общем, начинал говорить так, как говорят мужчины, когда испытывают потребность почувствовать в себе больше мужских достоинств, чем на самом деле имеют.”
Source: The Feast of the Goat
“миллионы людей, одурманенные пропагандой и отсутствием информации, отупевшие от догматизма и изоляции от внешнего мира, лишенные свободы и воли, а от страха—даже и любопытства, пришли к угодничеству и покорству и стали обожествлять Трухильо.”
Source: The Feast of the Goat
“Но это чувство было трудно определимым и более пронзительным, чем страх: некий паралич, усыпление воли, рассудка и свободного помысла насылал этот до смешного лощеный человечек с визгливым голосом и взглядом гипнотизера на доминиканцев—бедного и богатого, культурного и невежественного, друга и врага, —так что тот вдруг застывал недвижно, лишенный воли, единственный зритель мерзкого фарса, слушал его выдумки, его вранье, не способный превратить в действие свое намерение кинуться на него и прекратить наконец бесовской шабаш, каким обернулась жизнь страны.”
Source: The Feast of the Goat